Ликург (IX-VIII вв. до н.э.) — легендарный законодатель Спарты. Античная традиция донесла до нас разноречивые сведения о его жизни. Так, по Плутарху, он был младшим сыном спартанского царя Эвнома и происходил из рода Эврипонтидов. Когда умер его старший брат Полидект, царь Спарты, Ликург стал опекуном его маленького сына Харилая (по Геродоту, Леобота). Враги и недоброжелатели обвинили его в стремлении к узурпации власти. Во избежание их козней Ликург оставил Спарту и отправился путешествовать. Долгое время он жил на Крите, посетил Египет и греческие города в Малой Азии. По возвращении на родину он приступил к проведению реформ государственного устройства Спарты.

По законам, написанным Ликургом, полноправными гражданами Спарты считались только спартиаты — потомки дорийцев, вторгшихся в Пелопоннес в XII-XI вв. до н.э. Ко второй группе населения относились периэки — лично свободные, но лишенные политических прав люди; основными их занятиями были ремесло и торговля. Третью группу составляли рабы-илоты из числа покоренных дорийцами жителей Лаконики и Мессении. Вся плодородная земля была поделена на 9000 клеров (наделов), которые были розданы спартиатам. На территории каждого клера проживало по несколько семей илотов, обеспечивавших всем необходимым спартиата и его семью.

Для поддержания режима жесткой эксплуатации подневольного населения Ликург превратил общину спартиатов в военный лагерь, члены которого были подчинены суровой дисциплине. По законам Ликурга, все без исключения спартиаты несли военную службу. С 7-летнего возраста до 20 лет мальчики проходили общественное воспитание. Они объединялись в агелы (стада); воспитатели подвергали их постоянной муштре, обучали военному делу, приучали к выносливости, неприхотливости, хитрости, жестокости и строгой дисциплине. С 20-летнего возраста спартиат становился полноправным членом общины и до 60 лет обязан был служить в войске. Взрослые спартиаты в обязательном порядке участвовали в ежемесячных сисситиях (общественных трапезах), что поддерживало у них дух коллективизма. С этой же целью спартиаты объединялись в эномотии — военные подразделения из 25-36 человек, связанных взаимной клятвой, и триакады — подразделения в 30 человек.

Законодательство Ликурга внесло существенные изменения и в организацию государственного управления. Были сохранены функции народного собрания (апеллы), в котором принимали участие все достигшие совершеннолетия спартиаты. По-прежнему общиной спартиатов управляли два царя, которые командовали войском во время войны и были служителями религиозных культов. Ликург основал герусию (совет старейшин), в состав которой входили оба царя и 28 наиболее влиятельных спартиатов, достигших 60-летнего возраста. Герусия считалась высшим органом власти в Спарте. Наряду с герусией Ликург учредил должность эфоров, которые избирались народным собранием сроком на год в количестве 5 человек. Эфоры обладали большой властью: они имели право созыва герусии и апеллы, ведали делами внешней политики, выполняли судебные функции и осуществляли надзор за поведением спартиатов, следя за неукоснительным исполнением законов. Эфоры могли даже отменять решения спартанских царей.

Согласно преданию, Ликург изъял из обращения золотую и серебряную монету, заменив ее тяжелыми и неудобными железными оболами. Он также наложил строжайший запрет на производство и потребление предметов роскоши и поставил вне закона ввоз в Спарту товаров из других стран.

Ликург дожил до глубокой старости. Умер он за пределами родины, останки его были перенесены в Спарту, а позже спартанцы построили ему храм и почитали его, как бога. Законы Ликурга оставались действенными в Спарте в течение 500 лет.

Полибий о Ликурге и его законах:

«Мне кажется, что установленные Ликургом законы и принятые им меры были превосходны для обеспечения единодушия граждан, для ограждения Лаконики, наконец, для прочного водворения свободы в Спарте, так что дело его, по-моему, скорее божеского разума, а не человеческого. Равенство земельных участков, простота и общность жизни должны были вводить благонравие в частные отношения граждан, а государство предохранять от междоусобиц, с другой стороны, трудные и опасные упражнения должны были сделать граждан крепкими и мужественными. Когда в душе ли одного человека, или в пределах одного государства соединятся вместе такие свойства, как мужество и благонравие, тогда трудно зародиться какой-либо напасти в среде граждан, нелегко и иноземному врагу покорить их. Вот какими мерами и каким государственным устройством Ликург уготовал прочную безопасность для всей Лаконики, а самим спартанцам обеспечил свободу на долгое время. Однако, мне кажется, он совсем не позаботился о приспособлении своего государства, как в общем, так и в частностях, к завоеванию иноземцев, к господству над ними и вообще к расширению внешнего владычества. Поэтому, сделав граждан самодовлеющими и воздержанными в частной жизни, он должен был бы позаботиться о том, чтобы и общее настроение государства было самодовлеющим и умеренным. Теперь же спартанцы благодаря Ликургу в частной жизни и в отношениях к законам своего города совершенно свободные от честолюбия и в высшей мере благоразумные оказываются по отношению к остальным эллинам».

В первом выпуске «Всемирных историй» Владимир Гуриев рассказывает о Ликурге Спартанском, который совершил небольшую арифметическую ошибку и свел на нет один маленький, но гордый легендарный народ.

НЕОБХОДИМОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ

Автор – профессиональный историк?

Нет, но я люблю истории – и в истории их очень много. И сама эта наука – если выкинуть из нее все ненужное, все эти лишние даты и детали, борьбу классов и прочую ерунду – удивительно интересная штука, потому что она рассказывает про людей, и эти люди, как правило, очень крутые – чтобы остаться в памяти других на сотни или тысячи лет, ты должен быть очень, скажем так, необычным и ярким. Или убить кого-нибудь необычного и яркого (это не рекомендация).

Можно ли верить автору?

Короткий ответ: плюс-минус.

Длинный ответ: если персонаж мне интересен, я читаю про него довольно много, включая статьи профессиональных историков и, в общем-то, стараюсь не врать и не приукрашивать. Но во многих случаях мы не уверены, что какие-то факты вообще имели место (несмотря на то что в доступных нам источниках они упоминаются), а еще чаще мы знаем, что произошло, но о том, почему событие произошло и при каких обстоятельствах, можем только догадываться. Добросовестный популяризатор истории, конечно, в таких случаях делает оговорки и двадцать пять примечаний, но я кроме книжек по истории немножко читал еще и Рюноскэ Акутагаву (японский писатель. – Esquire) и имею некоторый опыт семейной жизни, так что прекрасно знаю, что правда у каждого своя и до истины докопаться нельзя не то что через тысячу лет, а даже на следующий день.

Первая история посвящена парню, который совершил небольшую арифметическую ошибку и свел на нет один маленький, но гордый легендарный народ.

299 СПАРТАНЦЕВ, ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Почти все, что мы знаем о спартанцах, мы знаем из комиксов и фильмов, которые по этим комиксам поставлены, и большая часть из этого не совсем правда. Более того, почти никто не задумывается, что же в итоге произошло со спартанцами. Вопроса «как вымерли спартанцы» почти никто не задает, всех интересуют динозавры. Между тем, вымирание спартанцев это, пожалуй, одно из самых долгих этнических самоубийств в истории.

И виновен в этом, по большому счету, один человек, который хотел как лучше. Его звали Ликург, и он был немного не в ладах с математикой.

О его соплеменниках мы знаем не очень много, потому что эти мощные старики были мастерами молчаливого пиара: рассказывать и записывать не любили, но и другим врать не мешали, если это вранье отпугивало от Спарты захватчиков. Не каждого захватчика можно отпугнуть – так, например, персидского царя Ксеркса басни об отчаянной суровости спартанцев не смутили (и, кстати, чтобы два раза не вставать: нет, он был вовсе не лысый и напомаженный великан непонятной ориентации, как в кино, а вполне серьезный мужчина с большой окладистой бородой, немного похожий на Александра Цекало) – но соседей такое впечатляло.

Но, например, история о том, что спартанцы сбрасывали больных детей в пропасть, никаких подтверждения пока не нашла (а вот пропасть, в которую сбрасывали взрослых людей, археологи обнаружили и, конечно, она вовсе не в центре города, а в нескольких километрах от него). Несмотря на это сегодня никто особенно не сомневается в том, что спартанцы время от времени убивали детей – в те времена (и даже позже) от больных и некрасивых детей или девочек, которые тоже считались относительно бесполезными, избавлялись все кому не лень. Полисов ОМС еще не было, и никто не хотел с такими детьми особенно возиться. Римляне, например, выносили их на дорогу и оставляли. Считалось, что если богам зачем-то нужен именно этот ребенок, они что-нибудь придумают.

Но вернемся к Ликургу и его роковой ошибке.

Ликурга, как мы догадываемся, ни в какую пропасть не сбросили, так что он, наверное, был относительно здоров. Ну и, наверное, немного помогло, что папа Ликурга работал у спартанцев царем, пока его не зарезали кухонным ножом. После папы царем стал брат Ликурга Полидект, но он тоже не очень-то зажился.

Так очередь дошла до Ликурга, и он действительно какое-то время руководил своими соплеменниками, но тут выяснилось, что его невестка, вдова Полидекта, беременна.

Ликург подумал и решил, что он еще немножко поправит, а когда мальчик подрастет – если это, конечно, мальчик, это же древняя Спарта, никакого ОМС, никакого УЗИ, ничего – то передаст бразды правления ему. Чего Ликург не учел, так это трепетного женского сердца.

Дело в том, что невестка, овдовев, заскучала и в результате немножко прониклась Ликургом, так что какой-то непонятный мальчик от предыдущего мужа в ее планы не входил. Ликург отговорил ее от аборта, пообещав сбросить младенца в пропасть, даже если он родится здоровым.

Как ни удивительно, но Ликург ее обманул. Когда родился мальчик, Ликург сразу взял его на руки и объявил, что этот мальчик и есть будущий царь. Но пока он мал и неразумен, порулит немного Ликург.

Тут нужно оговориться, что от Ликурга до ближайшего историка, чьи труды нам доступны, прошло несколько сотен лет, поэтому какие-то детали могли потеряться, а какие-то – прирасти. В общем, в законы Спарты, о которых речь пойдет дальше, историки более-менее верят, а что там на самом деле было с Ликургом (и был ли он вообще) – это темная история.

Так вот, коварная невестка затаила злобу и начала плести интриги и рассказывать всем, что Ликург, дескать, племянника изведет, чтобы вечно править самому.

Не очень понятно, зачем Ликургу было это делать, если он мог убить племянника в первый же день, однако спартанцы были смелые, но туповатые. В общем, они поверили, Ликург на всех обиделся и сказал, что раз так, то он считает маленького царя вполне взрослым, пропадите вы все пропадом, а я поеду посмотрю мир.

Царю было восемь месяцев.

Спартанцы, разумеется, сразу об отъезде Ликурга пожалели, но было уже поздно. Ликург тем временем добрался до ионийцев, где, вы не поверите, обнаружил поэмы Гомера. Не исключено, что он даже лично познакомился со слепым стариком – жили они примерно в одно время. Один из источников даже упоминает об этом событии, но источник этот не очень надежный.

Чуть менее ненадежный Плутарх утверждает, что древние греки были знакомы с «Илиадой» и «Одиссеей» Гомера, но не понимали, что это цельные произведения. Ликург был первым, кто понял, что это не разные песни про любовь и битвы, а два концептуальных альбома. Так или иначе, Ликург, по версии Плутарха, собрал песни вместе, расположил в правильном порядке, в общем, слегка подредактировал классика – и сделал для популярности Гомера все что можно, только что Брэда Питта на главную роль не позвал, но Брэда Питта тогда еще не было.

Сегодня это называется продюсер.

Разобравшись с Гомером, Ликург заехал еще в несколько стран, включая даже якобы Индию, но потом решил все-таки вернуться домой, потому что спартанцы совсем уж извелись без любимого руководителя.

Но по пути он забежал буквально на пару дней в Дельфы, чтобы уточнить у местного оракула, сможет ли он, Ликург, придумать самые лучшие законы для своих соплеменников.

Оракул сказал, что все будет зашибись.

Разумеется, это была ложь.

299 СПАРТАНЦЕВ. ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Воодушевленный Ликург вернулся к сородичам, без особого сопротивления взял власть в свои руки – подросший племянник, правда, на всякий случай спрятался и вышел на улицу только после долгих уговоров – и начал перестраивать местное общество, как оракул завещал.

Первым делом Ликург отменил деньги.

Честно говоря, мы толком не знаем, что с деньгами у спартанцев было до Ликурга, но знаем, что после него с деньгами стало совсем никак. Единственным средством платежа, которое признавал Ликург, было железо. Золото и серебро из обращения ушли. Друг с другом спартанцы расплачивались тяжелыми железными брусками.

Реально тяжелыми. Даже для спартанцев тяжелыми.

Брать взятки или грабить стало физически очень некомфортно. Преступность практически исчезла. Проституция тоже исчезла или свелась к бартеру. Гастроли зарубежных исполнителей сошли на нет, потому что никто не хотел возвращаться с гастролей с двумя тоннами железа в телеге.

Второе правило, которое ввел Ликург, заключалось в том, что все граждане Спарты должны были каждый день обедать в специальных столовых. Каждый гражданин ежемесячно сдавал определенное количество припасов, из которых и готовилась еда. Обедать дома было нельзя. Приходить на обед сытым было нельзя. Говорить, что тебе невкусно, тоже было нельзя, неблагодарная ты тварь.

А было, в общем, на любителя, и Ликургу за такие нововведения сгоряча выкололи глаз. Тут у нас опять легкие разночтения в исторических документах, потому что в одних упоминается, что ему выкололи глаз насовсем, а в других, что глаз пару минут повисел на ниточке, а потом Ликург усилием воли всосал его в глазницу обратно.

В любом случае, эта печальная офтальмология его не остановила, и он придумал еще одно правило, которое, в общем-то, и погубило Спарту.

Ликург разделил всю землю Спарты на девять тысяч равных частей, чтобы у каждого гражданина был кусок земли, который его кормит. И чтобы эти участки передавались в наследство и делились равным образом, если в семье не один ребенок, а больше.

Надо сказать, что законы Ликурга при его жизни и даже позже не были записаны. Ликург, даром что отредактировал Гомера, к письменности относился с подозрением и гораздо сильнее верил в силу традиций и воспитания. Собственно, даже деловые сделки он рекомендовал заключать устно, а потом по обстоятельствам корректировать договоренность согласно мнению умных людей. Ну, как рекомендовал. Думаю, вы уже уловили, что Ликург, как и его братья спартанцы, был не очень про полумеры.

В любом случае, его неписаные законы просуществовали еще несколько сотен лет.

Итак, каждому спартанцу дали по куску земли, который тот должен был передать своим детям, но при этом запретили на этой земле работать, потому что настоящий спартанец должен был служить в армии.

Понятно, что в чистом виде эта схема работать не может даже в Греции, нужен был кто-то еще. И этот кто-то еще нашелся. Для работы на земле спартанцы использовали илотов.

Древние и современные историки не очень понимают, кто такие илоты и какое место они занимали в спартанском обществе. Считается, что спартанцы на самом деле были пришлыми захватчиками, а илоты – это менее пассионарные местные жители, которым немного не повезло. Совсем непонятно, как спартанцы относились к илотам, потому что разные источники говорят разное. Одни древние историки пишут, что спартанцы относились к илотам нормально и просто отбирали у них половину урожая. То есть это было не рабство в чистом виде и даже крепостными илотов можно назвать с большой натяжкой, они просто платили дань.

Другие древние историки рассказывают, что молодые спартанцы в качестве испытания раз в год выходили на дорогу и убивали всех встреченных илотов. А однажды, когда илотов развелось слишком много, спартанцы просто выбрали две тысячи самых крепких и опасных на вид и убили их за один день.

Скорее всего, илотам и в самом начале жилось несладко, а под конец истории Спарты, когда спартанцы начали нервничать, начался полный цугундер, но во времена Ликурга было более-менее ок.

Итак, у каждого спартанца есть кусок земли, на котором работают илоты. Спартанец обязан сдавать определенное количество урожая в общую кассу, есть в общей столовой и служить в армии. А если спартанец умирает, то его надел делится поровну между всеми его детьми.

И тут возникает тонкий момент, потому что налог, придуманный Ликургом, не зависит от размера надела. Он об этом просто не подумал.

Спустя пару веков выяснилось, что гениальный план Ликурга не очень-то работает, потому что площадь земельных наделов величина постоянная, а население растет.

И хотя эти законы Ликурга никогда не были записаны, у спартанцев оказалась прекрасная память.

Если в семье спартанцев рождалось два ребенка, то надел автоматически разрубался на две части. Если у каждого из этих детей тоже рождались дети, то надел, доставшийся им в наследство, уменьшался соответственно. В результате такого деления какой-нибудь гражданин Спарты вдруг обнаруживал, что заплатить налог ему нечем, потому что его надел слишком мал.

В этот момент перед ним извинялись, говорили, что ничего личного, но правила есть правила – и отнимали гражданство вместе с наделом. Потому что надел мог быть только у настоящего гражданина. Вернуть себе гражданство, однажды потеряв его, было практически невозможно. Спарта, в целом, была не про социальную мобильность.

Таких людей называли гипомейоны.

Первые три-четыре сотни лет спартанцы ничего не замечали, но они были не совсем уж дураки. В какой-то момент стало невозможно не видеть, что илотов и гипомейонов вокруг становится все больше, а настоящих спартанцев – все меньше.

К сожалению, уважение к законам и неспособность к арифметике у спартанцев передавалась по наследству, и они приняли худшее решение из возможных.

Если нас становится все меньше, рассудили спартанцы, надо поднять рождаемость.

Повышение рождаемости, разумеется, привело к еще более быстрой фрагментации наделов, которые в результате оказались в руках относительно небольшого количества семей.

Мы знаем, что Спарта начиналась с 9000 наделов, но когда в 371 году до нашей эры спартанцы проиграли битву при Левктрах, они потеряли 400 граждан убитыми. И в Спарте осталось 800 человек, обладающих полным гражданством.

Собственно, врагам Спарты оставалось просто немного подождать.

А потом Спарта закончилась.

Конечно, хотелось бы узнать, что имела в виду оракул из Дельф, которая сказала, что все будет зашибись. Но, возможно, Ликург ее не расслышал.

В любом случае, история Ликурга на этом не заканчивается.

Помните, как он раскрутил старика Гомера? Пройдет несколько сотен лет, Спарта останется только в исторических хрониках, но Ликург с помощью Гомера нанесет человеческой цивилизации еще один удар.

Но это совсем отдельная история про талантливого музыканта, которого никто не любил.

ТЕКСТ Владимир Гуриев
ИЛЛЮСТРАЦИИ Мария Незнанова

Ликург Лакедемонский — биография, информация, личная жизнь

Ликург Лакедемонский

Ликург (греч. Λυκοΰργος) Лакедемонский. Древнеспартанский законодатель, которому древние писатели единогласно приписывают политическое устройство, господствовавшее в Спарте в течение нескольких веков. Другое имя: Ликург Спартанский.

Относительно жизни и деятельности Ликурга имеются различные, иногда противоречивые сведения. Все сходятся в том, что Ликург был из царского рода, но различно определяются также время его жизни и его законодательства. Ксенофонт относил деятельность Ликурга ко времени Гераклидов. У Плутарха и Геродота приведены различные списки спартанских царей,по которым Ликург может оказаться или дядей Евнома или его внуком.(Геродот. История. Книга 8, 131; Плутарх. Биография Ликурга, I). Подобные трудности в генеалогии можно объяснить и тем, что в Спарте оставались пережитки полиандрии, когда у двух братьев могла быть одна общая жена.

Вернувшись в Спарту, где тем временем раздоры и неурядица ещё усилились, и видя, что оба царя и народ тяготятся таким положением дел, Ликург задумал изменить государственное устройство. Для этого он предварительно получил согласие дельфийского оракула, затем заручился содействием влиятельнейших граждан и в сопровождении их внезапно явился на площадь. Царь Харилай принял его сторону, и таким образом он получил возможность провести свои законы.

Желая, чтобы данное им государственное устройство оставалось навеки неизменным, Ликург отправился в Дельфы, клятвой обязав царей, геронтов и народ не изменять данных законов, пока он не вернется. Получив в Дельфах прорицание, что его законы вполне удачны и что государство будет пользоваться высшей славой, пока будет оставаться им верным, он препроводил этот ответ бога в Спарту, а сам, чтобы не освобождать сограждан от данной ему клятвы, уморил себя голодом.

Древние, особенно сами спартанцы, склонны были относить к Ликургу все предписания, касавшиеся общественной и частной жизни Спарты. Из предшествовавшего государственного строя Ликург сохранил только власть двух царей. Он установил совет из 30 (вместе с двумя царями) старейшин (герусия, γεροντία), обсуждавшим и решавшим все дела, ежемесячное народное собрание (апелла άπέλλα) из всех граждан не моложе 30-ти лет, имевшее право только принимать или отвергать решения герусии (причем в случае неблагоприятного решения герусия имела право распустить апеллу), а также избиравшее геронтов и других должностных лиц. Ещё более сужала права апеллы практика принятия ею всех решений путём аккламации. Даже учреждение коллегии из 5 эфоров, имевших высший надзор над ходом государственных дел и с V века до н. э. пользовавшихся в Спарте наибольшим влиянием, спартанцы, по словам Геродота, возводили к Ликургу, тогда как остальные авторы относили его к более позднему времени.

По общему мнению древних, Ликург ввёл в общественную жизнь спартиатов военную организацию, обязательное участие в дружествах, являвшихся подразделениями войска, обед за общим столом (φιδίτια , аналог критской сисситии) и суровую дисциплину в воспитании юношей и девушек. Ему же приписывались различные меры против роскоши, в том числе запрещение золотой и серебряной монеты и введение вместо них железной, которое, однако, не могло иметь места в IX веке до н. э., так как серебряная вводится в употребление в Греции только в VIII веке до н. э., а золотая — ещё позднее. Ещё менее основательно мнение древних, будто Ликург разделил всю Лаконику на 39 000 равных участков: 9000 для спартиатов и 30 000 для периеков. Спартанцам тогда не принадлежала ещё значительная часть Лаконики, не говоря уже о Мессении; их область не могла вместить в то время такого количества участков.

Мера эта, очевидно, была приписана Ликургу лишь тогда, когда в III веке до н. э. цари Агис IV и Клеомен III задумали произвести подобный раздел. Ликург, по словам Плутарха, запретил спартанцам иметь писанные законы: его законы были формулированы в виде кратких изречений, ретр (ρήτραι), и заучивались наизусть. Одну из таких ретр сохранил нам Плутарх. Весьма вероятно, что государственное устройство Спарты, сводимое к одному Ликургу, на самом деле образовалось путём постепенного видоизменения патриархального строя. Ликург-законодатель является для нас не историческим лицом, а абстракцией, воображаемым устроителем спартанской жизни. Это понимал, может быть, ещё Гелланик, старший современник Фукидида, который, говоря о спартанском государственном устройстве, совсем не упоминает о Ликурге; не упоминает о нём и Фукидид.

Теория божественного происхождения Ликурга

Обыкновенно полагают, что Ликург, хотя и пользовавшийся божескими почестями, — все же наполовину историческое лицо, деяния которого в предании народном были разукрашены вымыслом, вследствие чего он мало-помалу обратился в божество.

Вероятнее, однако, что Ликург — забытое, очень древнее божество, которое первоначально почиталось как охранитель права и законности в государственной и общественной жизни. Когда в других греческих государствах появились знаменитые законодатели, то и в Спарте бог — охранитель законов окончательно был низведён в человека-законодателя. Что Ликург был первоначально богом, это подтверждается тем, что героев (то есть забытых богов) и божеств с этим же и сродными по корню именами встречается немало и в окрестных с Лаконикой странах — например, Ликург, сын Алея, мифический царь аркадян; Ликург, сын Ферета, мифический царь Немей; Ликаон, сын Пеласга, царь Аркадии, отец эпонимов целого ряда городов Аркадии. Ликург, царь фракийских эдонян, ярый противник Диониса и его исступленных спутниц, менад, по всей вероятности, также однороден с древним лаконским и аркадским божеством (тождественным, может быть, с Паном), которое позднее было вытеснено Зевсом и Аполлоном. Таким образом может быть разъяснена и связь между законами Ликурга и дельфийским святилищем: Аполлон в Дельфах занял прежнее место Зевса Ликория (Λικώρειος), властвовавшего над Парнассом (носившим то же название Λικώρειον), соседним с древней родиной спартанцев, Доридоа, так же как над горой Λικαιον, в соседстве с их новой родиной.

Барельеф Ликурга, выполненный скульптором Карлом Полом Дженивейном, находится в Здании Конгресса США на капитолийском холме.

Ликург законы

«Раздираемое внутренними распрями, слабое государство неминуемо должно было стать добычей воинственных соседей или распасться на более мелкие тирании. Такою нашёл Спарту Ликург; неясность границ между властью народа и властью царей, неравномерное распределение достатка среди граждан, отсутствие согласия и стремления к общему благу и полное политическое бессилие были теми недугами, которые в первую очередь предстали взору законодателя и которым он поэтому в составленных им законах уделил преимущественное внимание.

Первое постановление законодателя касалось государственного устройства. Чтобы раз навсегда воспрепятствовать республике метаться от царской тирании к анархической демократии, Ликург поставил между ними, в качестве противовеса и той и другой, некую третью силу: он учредил сенат. Сенаторы — их было всего двадцать восемь, а вместе с царями тридцать — обязаны были в тех случаях, когда цари злоупотребляли своей властью, вступаться за народ; когда же, напротив, власть народа становилась чрезмерной, им вменялось в обязанность брать под свою защиту царей. Это было превосходное нововведение, и благодаря ему Спарта навеки избавилась от тяжких междоусобиц, потрясавших её до того времени. Благодаря ему ни одна из сторон теперь не могла попирать другую; против сената, действовавшего совместно с народом, цари были бессильны; равным образом и народ не мог сохранить за собой перевес, если сенат действовал совместно с царями. […]

Намного опаснее и решительнее был второй закон, установленный Ликургом. Согласно этому закону вся земля была разделена между гражданами поровну, дабы навсегда уничтожить различие между богатыми и бедными. Вся Лакония была поделена на тридцать тысяч полей, а земли вокруг города Спарты — на девять тысяч, причем каждое поле было таких размеров, чтобы обеспечить живущей на нем семье достаток. Спарта приобрела чудесный, цветущий облик, и сам Ликург пришел в восторг от открывшегося его взору зрелища, когда впоследствии объехал страну. «Вся Лакония, — вскричал он, — подобна полю, которое братья по-братски поделили между собой!» Не менее охотно, чем землю, поделил бы Ликург и движимое имущество, но это его намерение столкнулось с неодолимыми трудностями. Он попытался, однако, добиться осуществления своей цели окольным путем: то, чего он не мог достигнуть приказом, должно было, по его мысли, пасть само собой.

Он начал с того, что запретил золотую и серебряную монету и ввёл вместо неё железную, в то же время присвоив большому, тяжелому куску железа ничтожную ценность в денежном выражении; поэтому для хранения небольшой суммы требовалось обширное помещение, а для перевозки её — множество лошадей. Вдобавок, чтобы пресечь попытки ценить монету по годности железа для иного употребления и ради этого накоплять его, он предписал назначенное для изготовления денег железо раскаливать докрасна, а затем охлаждать в уксусе; закалённое таким образом, оно становилось непригодным ко всякому иному использованию. Кто же стал бы при таком положении дел воровать, или соблазняться подкупом, или тщиться копить сокровища, когда даже малый барыш нельзя было ни сохранить, ни использовать?

Отняв этим путём у своих сограждан средства к поддержанию роскоши, Ликург сверх того убрал с их глаз и всё то, что могло ввести их в соблазн. Ни одному иноземному купцу не была нужна спартанская железная монета, а другой у жителей Спарты не было. Всем, кто работал на роскошь, пришлось покинуть Лаконию; ни один чужестранный корабль не входил теперь в её гавани, ни один искатель приключений не являлся в поисках счастья в эту страну, ни один купец не заглядывал в эти края, чтобы взимать дань с суетности и наслаждения, ибо отсюда они могли вывезти лишь железные деньги, во всех других странах не имевшие никакой ценности. Роскоши не стало, ибо не было никого, кто мог бы способствовать её сохранению.

Ликург решил бороться с роскошью ещё и другим способом. Он повелел всем гражданам Спарты питаться за общим столом в общественном месте и всем потреблять одну и ту же, законом предписанную пищу. Далее было запрещено предаваться у себя дома изнеженности и приготовлять на собственной кухне дорогостоящие блюда. Каждому вменялось в обязанность ежемесячно вносить известное количество съестных припасов для общественных трапез, взамен чего государство отпускало ему пищу. Обычно за каждым столом собиралось пятнадцать граждан; чтобы быть принятым в число сотрапезников, требовалось согласие всех остальных. Никто не смел уклоняться от этой трапезы, не имея на то уважительных причин; это правило выполнялось столь неукоснительно, что даже Агий, один из последующих спартанских царей, выразивший по возвращении с победоносной войны желание поесть наедине со своею женой, столкнулся с решительным отказом эфоров. Среди кушаний, принятых у спартанцев, особая известность выпала на долю чёрной похлебки. В похвалу ей говорили, что спартанцам нетрудно быть храбрыми, ибо не таково уж зло умереть, если питаешься их чёрной похлебкой. Приправой к еде служили веселье и шутки, ибо Ликург и сам был таким другом застольного остроумия, что воздвиг в своем доме алтарь богу смеха. […]

Другой закон воспрещал кому бы то ни было покрывать свой дом кровлей, сооружённой с помощью каких-либо орудий сверх топора, а двери должны были изготовляться только пилой. В такой жалкой лачуге никому не пришло бы в голову обзаводиться хорошей утварью — ведь всем частностям подобает гармонично сочетаться с целым. […]

Всякий новорождённый принадлежал государству — для матери и отца он был потерян. Ребёнка осматривали старейшины, и если он был крепок и хорошо сложен, его тотчас передавали няне; если, напротив, он был слаб и увечен, его сбрасывали с Тайгетской горы в пропасть. Благодаря суровому воспитанию, которое они давали своим питомцам, спартанские няни славились по всей Греции, и их выписывали в далекие края. Как только мальчику исполнялось семь лет, его отбирали от няни. Теперь его содержали, кормили и воспитывали вместе со сверстниками. С раннего детства приучали его преодолевать трудности и при помощи телесных упражнений приобретать власть над своим телом. Достигнув юношеского возраста, лучшие из них могли надеяться приобрести друзей среди взрослых, эта дружба была пронизана одухотворенной любовью.

Игры юношей происходили в присутствии стариков, которые зорко наблюдали за первыми проявлениями их способностей, похвалой и порицанием разжигая юное честолюбие. Когда молодые люди хотели поесть вволю, им приходилось добывать съестное воровством; тех, кто попадался с поличным, ожидало суровое наказание и позор. Ликург избрал это средство, чтобы смолоду развить в них изворотливость и хитрость — качества, которые он в воине — а ведь он воспитывал их для ратного дела — ставил так же высоко, как телесную силу и храбрость. Мы уже видели, как мало Ликург считался с нравственными устоями, когда дело шло о достижении государственных целей. Впрочем, следует принять во внимание, что ни осквернение брака, ни эти вынужденные кражи не могли причинить спартанскому государству того ущерба, который они неминуемо причинили бы всякому другому. Поскольку государство взяло воспитание детей на себя, это воспитание нисколько не зависело от того, счастливы ли браки родителей и не запятнала ли их супружеская измена; а поскольку в Спарте почти всё имущество было общим и собственности там не придавали большого значения, то и охрана её не была делом первостепенной важности, как и посягательство на неё,- в особенности, когда само государство поощряло его в определённых целях, — не было преступлением против гражданского права.

Молодым спартанцам было запрещено наряжаться, кроме тех случаев, когда они шли в сражение или навстречу другой великой опасности . В этом случае им дозволялось делать себе затейливую причёску, надевать праздничную одежду, а также украшать свое оружие. Волосы, говорил Ликург, красят тех, кто красив, а некрасивых превращают в уродов. И бесспорно — законодатель поступил весьма прозорливо, связав представление об опасности с тем, что радостно и торжественно, и лишив её тем самым устрашающих свойств. Он пошёл ещё дальше. На войне допускалось некоторое послабление дисциплины: жизнь становилась вольготнее, и проступки наказывались не так сурово. Отсюда проистекало, что война для спартанцев была единственным отдыхом, и они приветствовали её, как радостное событие. Когда приближался неприятель, спартанский царь отдавал приказание затягивать песнь в честь Кастора, и воины, под звуки флейт, сомкнутым строем шли на врага; бодро и бесстрашно устремлялись они, в такт музыке, навстречу опасности».

Фридрих Шиллер, Законодательство Ликурга и Солона / Собрание сочинений в 7-ми томах, Том 5, М., «Государственное издательство художественной литературы», 1957 г., с. 412-418.

Ликург Спартанский

Ликург (греч. Λυκοΰργος ) — древнеспартанский законодатель, которому древние писатели единогласно приписывают политическое устройство, господствовавшее в Спарте в течение нескольких веков.

Содержание

Происхождение

Относительно жизни и деятельности Ликурга имеются различные, иногда противоречивые сведения. Все сходятся в том, что Ликург был из царского рода, но различно определяют его место в генеалогии спартанских царей, а также время его жизни и его законодательства. Ксенофонт относит Ликурга ко времени Гераклидов, то есть ко времени водворения дорян в Лаконии. По Геродоту, Ликург дал законы в царствование своего племянника Леобота, или Лаботы, 4-го царя из дома Агиадов; следовательно, Ликург был младшим сыном 2-го царя из этого дома, Агиса I, и внуком Еврисфена, то есть жил в конце XI или в начале X века до н. э. По Павсанию, законодательство Ликурга относится к царствованию Агесилая I, внука Лаботы. Большинство древних писателей относило Ликурга к другому царскому роду, Еврипонтидов. Поэт Симонид называет его сыном 4-го царя из этого дома, Пританида, и братом царя Евнома. Более распространенное, по словам Плутарха, предание считало его сыном Евнома; по другим источникам, он является дядей Евнома или его внуком.

Начало деятельности

Из разнообразных хронологических дат наибольшим авторитетом, по-видимому, пользовалась в древности дата Ктесия, принятая также александрийскими хронографами Эратосфеном и Аполлодором; по их расчёту начало деятельности Ликурга относилось к 884 году до н. э. По Геродоту, Ликург издал законы, заимствованные с о-ва Крита, как только по смерти своего старшего брата стал за малолетством его сына Лабота правителем государства. По рассказам Плутарха, Ликург, преследуемый матерью малолетнего царя Харилая, решил до достижения Харилаем совершеннолетия покинуть родину и отправился путешествовать, прежде всего в Крит, где он изучил государственное устройство, перенесенное им в Спарту. Согласно историку IV века до н. э. Эфору, Ликург, прибыв на Крит, сблизился с «мелическим поэтом» Фалетом, сведущим в законодательстве, а во время своих дальнейших странствий познакомился, «по словам некоторых», даже с Гомером (очевидно, в Ионии). Из Ионии Ликург впервые вывез в Пелопоннес песни Гомера (а по другим источникам, даже с ним встречался).

Изменение государственного устройства

Вернувшись в Спарту, где тем временем раздоры и неурядица ещё усилились, и видя, что оба царя и народ тяготятся таким положением дел, Ликург задумал изменить государственное устройство. Для этого он предварительно получил согласие дельфийского прорицалища, затем заручился содействием влиятельнейших граждан и в сопровождении их внезапно явился на площадь. Царь Харилай принял его сторону, и таким образом он получил возможность провести свои законы.

Конец жизни

Желая, чтобы данное им государственное устройство оставалось навеки неизменным, Ликург отправился в Дельфы, клятвой обязав царей, геронтов и народ не изменять данных законов, пока он не вернется. Получив в Дельфах прорицание, что его законы вполне удачны и что государство будет пользоваться высшей славой, пока будет оставаться им верным, он препроводил этот ответ бога в Спарту, а сам, чтобы не освобождать сограждан от данной им клятвы, уморил себя голодом.

Законы Ликурга

По общему мнению древних, Ликург ввёл в общественную жизнь спартиатов военную организацию, обязательное участие в дружествах, являвшихся подразделениями войска, обед за общим столом (φιδίτια , аналог критской сисситии) и суровую дисциплину в воспитании юношей и девушек. Ему же приписывались различные меры против роскоши, в том числе запрещение золотой и серебряной монеты и введение вместо них железной, которое, однако, не могло иметь места в IX веке до н. э., так как серебряная вводится в употребление в Греции только в VIII веке до н. э., а золотая — ещё позднее. Ещё менее основательно мнение древних, будто Ликург разделил всю Лаконику на 39 000 равных участков: 9000 для спартиатов и 30 000 для периеков. Спартанцам тогда не принадлежала ещё значительная часть Лаконики, не говоря уже о Мессении; их область не могла вместить в то время такого количества участков.

Теория божественного происхождения Ликурга

Обыкновенно полагают, что Ликург, хотя и пользовавшийся божескими почестями, — все же наполовину историческое лицо, деяния которого в предании народном были разукрашены вымыслом, вследствие чего он мало-помалу обратился в божество. Вероятнее, однако, что Ликург — забытое, очень древнее божество, которое первоначально почиталось как охранитель права и законности в государственной и общественной жизни. Когда в других греческих государствах появились знаменитые законодатели, то и в Спарте бог — охранитель законов окончательно был низведён в человека-законодателя. Что Ликург был первоначально богом, это подтверждается тем, что героев (то есть забытых богов) и божеств с этим же и сродными по корню именами встречается немало и в окрестных с Лаконикой странах — например, Ликург, сын Алея, мифический царь аркадян; Ликург, сын Ферета, мифический царь Немей; Ликаон, сын Пеласга, царь Аркадии, отец эпонимов целого ряда городов Аркадии. Ликург, царь фракийских эдонян, ярый противник Диониса и его исступленных спутниц, менад, по всей вероятности, также однороден с древним лаконским и аркадским божеством (тождественным, может быть, с Паном), которое позднее было вытеснено Зевсом и Аполлоном. Таким образом может быть разъяснена и связь между законами Ликурга и дельфийским святилищем: Аполлон в Дельфах занял прежнее место Зевса Ликория (Λικώρειος), властвовавшего над Парнассом (носившим то же название Λικώρειον), соседним с древней родиной спартанцев, Доридоа, так же как над горой Λικαιον, в соседстве с их новой родиной.

Интересные факты

Чтобы надлежащим образом оценить замысел Ликурга, необходимо воскресить в памяти политическое положение Спарты тех времён и ознакомиться с государственным устройством лакедемонян, каким оно было в те дни, когда Ликург огласил свой проект преобразований.

Во главе государства стояли два царя, облечённые равною властью; они непрестанно соперничали друг с другом, и каждый из них стремился приобрести как можно больше приверженцев, дабы, опираясь на них, ограничить могущество своего соправителя. Это соперничество, унаследованное от первых царей, Прокла и Эврисфена, переходило в их династиях из поколения в поколение и сохранилось вплоть до Ликурга; поэтому на протяжении очень длительного периода Спарта была ареною непрекращающихся распрей между двумя партиями. Каждый царь пытался подкупить народ дарованием значительных вольностей; эти поблажки породили в народе дерзость и в конце концов привели к мятежам. Государство пребывало в неустойчивом состоянии; оно металось от монархии к демократии и вследствие частых перемен курса впадало из одной крайности в другую. Границы между правами народа и произволом царей не были определены, богатства сосредоточивались в немногих семьях. Богатые горожане держали в страхе и повиновении бедняков, отчаянье которых находило выход в восстаниях.

Раздираемое внутренними распрями, слабое государство неминуемо должно было стать добычей воинственных соседей или распасться на более мелкие тирании. Такою нашёл Спарту Ликург; неясность границ между властью народа и властью царей, неравномерное распределение достатка среди граждан, отсутствие согласия и стремления к общему благу и полное политическое бессилие были теми недугами, которые в первую очередь предстали взору законодателя и которым он поэтому в составленных им законах уделил преимущественное внимание.

В день, избранный Ликургом для обнародования этих законов, он велел тридцати наиболее знатным согражданам, которых расположил в пользу своего плана, собраться в полном вооружении на рыночной площади, дабы нагнать страху на тех, кто стал бы противиться его предложениям. Царь Харилай полагал, что эти приготовления направлены против него, и, страшась их, укрылся в храме Минервы. Но его успокоили, объяснив суть дела, и он настолько восхитился планом Ликурга, что в дальнейшем оказывал ему деятельную поддержку.

Первое постановление законодателя касалось государственного устройства. Чтобы раз навсегда воспрепятствовать республике метаться от царской тирании к анархической демократии, Ликург поставил между ними, в качестве противовеса и той и другой, некую третью силу: он учредил сенат. Сенаторы — их было всего двадцать восемь, а вместе с царями тридцать — обязаны были в тех случаях, когда цари злоупотребляли своей властью, вступаться за народ; когда же, напротив, власть народа становилась чрезмерной, им вменялось в обязанность брать под свою защиту царей. Это было превосходное нововведение, и благодаря ему Спарта навеки избавилась от тяжких междоусобиц, потрясавших её до того времени. Благодаря ему ни одна из сторон теперь не могла попирать другую; против сената, действовавшего совместно с народом, цари были бессильны; равным образом и народ не мог сохранить за собой перевес, если сенат действовал совместно с царями.

Ликург, однако, не предусмотрел третьей возможности — что и сенат способен злоупотребить своей властью. Являясь промежуточным звеном, сенат мог без особой угрозы общественному спокойствию, с одинаковой лёгкостью объединяться как с царями, так и с народом, но цари не могли объединяться с народом против сената, не создавая этим большой опасности для государства. Сенат не замедлил воспользоваться выгодами своего положения и начал непомерно расширять свою власть, что удавалось ему без особых хлопот, поскольку сенаторов было немного и они легко могли договориться между собой. Поэтому продолжатель дела Ликурга восполнил этот пробел и добавил эфоров, наложивших узду на власть сената.

Намного опаснее и решительнее был второй закон, установленный Ликургом. Согласно этому закону вся земля была разделена между гражданами поровну, дабы навсегда уничтожить различие между богатыми и бедными. Вся Лакония была поделена на тридцать тысяч полей, а земли вокруг города Спарты — на девять тысяч, причём каждое поле было таких размеров, чтобы обеспечить живущей на ней семье достаток. Спарта приобрела чудесный, цветущий облик, и сам Ликург пришёл в восторг от открывшегося его взору зрелища, когда впоследствии объехал страну. «Вся Лакония, — вскричал он, — подобна полю, которое братья по-братски поделили между собой!»

Не менее охотно, чем землю, поделил бы Ликург и движимое имущество, но это его намерение столкнулось с неодолимыми трудностями. Он попытался, однако, добиться осуществления своей цели окольным путём: то, чего он не мог достигнуть приказом, должно было, по его мысли, пасть само собой.

Он начал с того, что запретил золотую и серебряную монету и ввёл вместо неё железную, в то же время присвоив большому, тяжёлому куску железа ничтожную ценность в денежном выражении; поэтому для хранения небольшой суммы требовалось обширное помещение, а для перевозки её — множество лошадей. Вдобавок, чтобы пресечь попытки ценить монету по годности железа для иного употребления и ради этого накоплять его, он предписал назначенное для изготовления денег железо раскаливать докрасна, а затем охлаждать в уксусе; закалённое таким образом, оно становилось непригодным ко всякому иному использованию.

Кто же стал бы при таком положении дел воровать, или соблазняться подкупом, или тщиться копить сокровища, когда даже малый барыш нельзя было ни сохранить, ни использовать?

Отняв этим путём у своих сограждан средства к поддержанию роскоши, Ликург сверх того убрал с их глаз и всё то, что могло ввести их в соблазн. Ни одному иноземному купцу не была нужна спартанская железная монета, а другой у жителей Спарты не было. Всем, кто работал на роскошь, пришлось покинуть Лаконию; ни один чужестранный корабль не входил теперь в её гавани, ни один искатель приключений не являлся в поисках счастья в эту страну, ни один купец не заглядывал в эти края, чтобы взимать дань с суетности и наслаждения, ибо отсюда они могли вывезти лишь железные деньги, во всех других странах не имевшие никакой ценности. Роскоши не стало, ибо не было никого, кто мог бы способствовать её сохранению.

Ликург решил бороться с роскошью ещё и другим способом. Он повелел всем гражданам Спарты питаться за общим столом в общественном месте и всем потреблять одну и ту же, законом предписанную пищу. Далее было запрещено предаваться у себя дома изнеженности и приготовлять на собственной кухне дорогостоящие блюда. Каждому вменялось в обязанность ежемесячно вносить известное количество съестных припасов для общественных трапез, взамен чего государство отпускало ему пищу. Обычно за каждым столом собиралось пятнадцать граждан; чтобы быть принятым в число сотрапезников, требовалось согласие всех остальных. Никто не смел уклоняться от этой трапезы, не имея на то уважительных причин; это правило выполнялось столь неукоснительно, что даже Агий, один из последующих спартанских царей, выразивший по возвращении с победоносной войны желание поесть наедине со своею женой, столкнулся с решительным отказом эфоров. Среди кушаний, принятых у спартанцев, особая известность выпала на долю чёрной похлёбки. В похвалу ей говорили, что спартанцам нетрудно быть храбрыми, ибо не такое уж зло умереть, если питаешься их чёрной похлёбкой. Приправой к еде служили веселье и шутки, ибо Ликург и сам был таким другом застольного остроумия, что воздвиг в своём доме алтарь богу смеха.

Введение этих совместных трапез значительно способствовало достижению поставленной Ликургом цели: исчезла роскошная, дорого стоящая утварь, ибо ею невозможно было пользоваться за общим столом. Навсегда было покончено с чревоугодием; следствием этой строгости распорядка и умеренности было крепкое, здоровое тело, и здоровые отцы производили для государства крепких детей. Совместные трапезы приучали граждан к общественной жизни, и они ощущали себя членами одного и того же государственного образования, — излишне упоминать, что одинаковые условия существования, в одинаковой мере влияя на духовный склад граждан, порождали единообразие его.

Другой закон воспрещал кому бы то ни было покрывать свой дом кровлей, сооружённой с помощью каких-либо орудий сверх топора, а двери должны были изготовляться только пилой. В такой жалкой лачуге никому не пришло бы в голову обзаводиться хорошей утварью — ведь всем частностям подобает гармонично сочетаться с целым.

Ликург хорошо понимал, что создать законы для граждан — ещё далеко не всё; пред ним стояла ещё и задача создать граждан, пригодных для этих законов. В душах спартанцев ему надлежало закрепить навеки свои нововведения; в них предстояло ему умертвить восприимчивость к впечатлениям, не способствующим достижению этой цели.

Вот почему наиболее существенной частью его законов были законы, посвящённые воспитанию; ими он как бы замыкал круг, в котором спартанское государство должно было вращаться вокруг самого себя. Система воспитания была наиважнейшим творением государства, а государство — долговечным творением этого воспитания.

Пещась о детях, Ликург распространял свою заботу и на всё то, что связано с деторождением. Девушкам было предписано закалять себя телесными упражнениями, дабы роды у них были лёгкими и дети появлялись на свет здоровыми, крепкими. Более того — девушек заставляли ходить обнажёнными, чтобы приучить ко всякой погоде. Жених должен был похищать девушку, и ему разрешалось навещать её лишь по ночам, украдкой. Таким образом, в первые годы брака супруги мало общались друг с другом и любовь их сохраняла всю свою пылкость.

Какие бы то ни было проявления ревности, даже между супругами, решительно подавлялись. Законодатель подчинил своей основной цели всё без изъятия, в том числе и стыдливость. Даже верностью женщин он пожертвовал, только бы для государства рождались здоровые дети.

Всякий новорождённый принадлежал государству — для матери и отца он был потерян. Ребёнка осматривали старейшины, и если он был крепок и хорошо сложен, его тотчас передавали няне; если, напротив, он был слаб и увечен, его сбрасывали с Тайготской горы в пропасть.

Благодаря суровому воспитанию, которое они давали своим питомцам, спартанские няни славились по всей Греции, и их выписывали в далёкие края. Как только мальчику исполнялось семь лет, его отбирали от няни. Теперь его содержали, кормили и воспитывали вместе со сверстниками. С раннего детства приучали его преодолевать трудности и при помощи телесных упражнений приобретать власть над своим телом. Достигнув юношеского возраста, лучшие из них могли надеяться приобрести друзей среди взрослых, и эта дружба была пронизана одухотворённой любовью.

Игры юношей происходили в присутствии стариков, которые зорко наблюдали за первыми проявлениями их способностей, похвалой и порицанием разжигая юное честолюбие. Когда молодые люди хотели поесть вволю, им приходилось добывать съестное воровством; тех, кто попадался с поличным, ожидало суровое наказание и позор. Ликург избрал это средство, чтобы смолоду развить в них изворотливость и хитрость — качества, которые он в воине — а ведь он воспитывал их для ратного дела — ставил так же высоко, как телесную силу и храбрость. Мы уже видели, как мало Ликург считался с нравственными устоями, когда дело шло о достижении государственных целей. Впрочем, следует принять во внимание, что ни осквернение брака, ни эти вынужденные кражи не могли причинить спартанскому государству того ущерба, который они неминуемо причинили бы всякому другому. Поскольку государство взяло воспитание детей на себя, это воспитание нисколько не зависело от того, счастливы ли браки родителей и не запятнала ли их супружеская измена; а поскольку в Спарте почти всё имущество было общим и собственности там не придавали большого значения, то и охрана её не была делом первостепенной важности, как и посягательство на неё, — в особенности, когда само государство поощряло его в определённых целях, — не было преступлением против гражданского права.

Молодым спартанцам было запрещено наряжаться, кроме тех случаев, когда они шли в сражение или навстречу другой великой опасности. В этом случае им дозволялось делать себе затейливую причёску, надевать праздничную одежду, а также украшать своё оружие. Волосы, говорил Ликург, красят тех, кто красив, а некрасивых превращают в уродов. И бесспорно — законодатель поступил весьма прозорливо, связав представление об опасности с тем, что радостно и торжественно, и лишив её тем самым устрашающих свойств. Он пошёл ещё дальше. На войне допускалось некоторое послабление дисциплины: жизнь становилась вольготнее, и проступки наказывались не так сурово. Отсюда проистекало, что война для спартанцев была единственным отдыхом, и они приветствовали её, как радостное событие. Когда приближался неприятель, спартанский царь отдавал приказание затягивать песнь в честь Кастора, и воины, под звуки флейт, сомкнутым строем шли на врага; бодро и бесстрашно устремлялись они, в такт музыке, навстречу опасности.

Законы Ликурга привели к тому, что привязанность к собственности была оттеснена на задний план привязанностью к отечеству, и умы, не отвлекаемые больше заботами личного свойства, полностью отдавали себя государству. Поэтому Ликург счёл полезным и нужным избавить своих сограждан от всяких дел и обязанностей обыденной жизни и взвалить это бремя на чужестранцев; он сделал это затем, чтобы заботы, связанные с повседневным трудом, равно как и увлечение своим хозяйством, не отвлекали их дух от служения интересам отечества. Возделывание полей и домашний труд — всё это легло таким образом на рабов, которых в Спарте рассматривали как рабочий скот. Здесь их звали илотами, ибо первыми рабами спартанцев были жители расположенного в Лаконии города Гелоса; покорённые спартанцами, они были обращены в рабство. От этих илотов получили название и все другие рабы спартанцев, которых они добывали в своих войнах.

Участь этих несчастных людей была поистине ужасающей. На них смотрели как на орудие, которое можно употреблять любым способом, в зависимости от стоящих перед государством целей, и их человеческое достоинство попиралось возмутительнейшим образом. Чтобы спартанская молодёжь могла наглядно представить себе, к каким мерзким последствиям ведёт злоупотребление вином, илотов порой принуждали напиваться допьяна и в таком виде выставляли напоказ в общественном месте. Их заставляли также петь непристойные песни и затевать потешные пляски — пляски свободнорождённых были для них под запретом.

Илотами пользовались и для других, ещё более бесчеловечных целей. Государство считало полезным подвергать испытаниям мужество своих наиболее смелых юношей и в кровавых играх готовить их к войне с настоящим врагом. В этих видах сенат время от времени направлял в сельские местности некоторое число юношей; с собой им давали лишь кинжал и немного еды на дорогу. В течение дня их обязывали таиться в укромных местах, по ночам же они выходили на дороги и убивали илотов, которые попадали в их руки. Это мероприятие называлось криптией, или засадой. Впрочем, не выяснено, исходило ли оно от самого Ликурга. Во всяком случае, оно вполне согласуется с его принципами. Чем успешнее были войны, которые вела Спарта, тем больше становилось число этих илотов; с течением времени они стали представлять опасность для государства и доводимые столь варварским обращением до полного отчаянья, поднимали восстания. И вот однажды сенат решился на бесчеловечную меру, которая, как он считал, оправдывалась необходимостью. Во время Пелопоннесской войны, под предлогом, что им якобы даруют свободу, было собрано до двух тысяч самых бесстрашных илотов; их увенчали венками и в сопровождении торжественной, пышной процессии ввели в храм. Здесь эти илоты бесследно исчезли, и никто никогда не узнал, какая их постигла участь. Впрочем, эти жестокости отлично известны; в Греции даже вошло в поговорку, что спартанские рабы — самые несчастные из рабов, тогда как свободные граждане Спарты — самые свободные из свободных граждан.

Поскольку илоты освободили спартанских граждан от всяких трудов и забот, вся жизнь этих граждан протекала в полнейшей праздности. Молодёжь упражнялась в военных играх и в ловкости, тогда как взрослые были зрителями и судьями этих упражнений и состязаний. Для спартанского старца считалось позорным не присутствовать там, где проходило воспитание и обучение юношества. Вследствие всего этого всякий спартанец жил одной жизнью с государством, и всякое дело становилось общественным делом. На глазах у всего народа созревала молодёжь и отцветали люди преклонного возраста. Спартанец ни на мгновение не отрывал глаз от Спарты, и Спарта не отрывала глаз от него. Он был свидетель всему, и все было свидетелем его жизни. Этим непрестанно усиливалось стремление прославиться, питался и поддерживался патриотический дух; идея отечества и интересов отечества внедрялась в сознание каждого гражданина, переплеталась со всей его жизнью. Другим средством развивать эти побуждения были весьма многочисленные в праздной Спарте общественные торжества разного рода. Здесь распевали сложенные народом военные песни, в которых обычно прославлялись граждане, отдавшие жизнь за родину, или содержались призывы к доблести. На этих празднествах песни исполнялись тремя хорами: стариков, взрослых мужчин и мальчиков. Начинал хор стариков: «Было время, мы были героями». Им отвечали мужчины: «А ныне герои мы! Приходи, кто хочет, удостоверься!» Затем вступал третий хор, состоявший из мальчиков: «Придёт время, и мы станем героями, и наши деяния затмят тогда ваши».

При беглом взгляде на законодательство Ликурга нас охватывает приятное изумление. В самом деле, среди сводов законов древности законы Ликурга — бесспорно самые последовательные и совершенные, если не говорить о законах Моисея, с которыми они во многом весьма схожи, особенно в отношении принципа, положенного в основу и тех и других. Законодательство Ликурга подлинно завершено в себе; здесь одно влечёт за собою другое, частное держится целым, а целое — частным. И Ликург, пожалуй, не мог бы найти лучших способов достижения той цели, которую он себе поставил — создать государство, которое, будучи изолировано от всех остальных, стало бы самодовлеющим и способно было бы существовать, опираясь на свои внутренние возможности и питаясь собственной жизненной силой. Ни один законодатель не обеспечил своему государству такого единства, такого понимания общности интересов, такого единодушия, какие обеспечил Спарте Ликург. Чем же он достиг этого? Тем, что сумел направить деятельность своих сограждан на служение государству, закрыв для них все иные пути, которые могли бы отвлечь их.

Своими законами он устранил из жизни людей всё, что пленяет души и распаляет страсти, — всё, кроме интересов государства. Богатство и наслаждение, науки и искусство не волновали спартанцев. Поскольку все стали одинаково бедными, люди перестали задумываться над неравенством в распределении жизненных благ, а ведь оно-то и разжигает у большинства корыстные побуждения; стяжательство заглохло само собою, поскольку отпала возможность пользоваться богатством или кичиться им. Глубочайшим невежеством в области как искусства, так и науки, в одинаковой степени затемнившим в Спарте все головы, Ликург оградил её государственное устройство от каких бы то ни было посягательств, которые могли бы исходить от просвещённых умов; более того — это невежество в сочетании со свойственным всем спартанцам грубым пренебрежением ко всему чужестранному, стало необоримым препятствием к их смешению с другими народами Греции. С самой колыбели на каждом спартанце лежал особый отпечаток, и чем больше сталкивались они с другими народами, тем упорнее они должны были держаться внушённых им представлений. Отечество было первым, что открывалось взору спартанского мальчика, лишь только он пробуждался к самостоятельной мысли. Он пробуждался к ней в лоне опекавшего его государства, и его окружало всё то же: народ, государство, отечество. Это было первое впечатление, отложившееся в его мозгу, и вся его жизнь была лишь вечным обновлением этого впечатления.

У себя дома спартанец не находил ничего сколько-нибудь соблазнительного, законодатель убрал с его глаз всё, что могло показаться ему привлекательным. Лишь в лоне государства находил он занятия, увеселения, почести и награды; на государстве — и только на нём — были сосредоточены все его страсти и помыслы. Государство располагало таким образом всей энергией, всеми силами своих граждан, и стремление к общему благу, воодушевлявшее совокупность граждан, питало у каждого в отдельности любовь к своему народу. Поэтому нет ничего удивительного, что доблесть спартанцев, когда дело шло об интересах их родины, достигала таких пределов, которые кажутся нам невероятными. Вот почему у граждан этой республики не возникало ни малейших колебаний, когда требовалось сделать выбор между самосохранением и спасением отечества.

Отсюда же понятно, каким образом спартанский царь Леонид и триста героев, сражавшихся с ним вместе, заслужили прекраснейшую в своём роде эпитафию — благороднейший памятник доблести: «Поведай, путник, когда придёшь в Спарту, что, повинуясь её законам, мы пали на этом месте».

Таким образом, нельзя не признать, что нет и не может быть ничего целесообразнее и продуманнее этого государственного устройства, что оно — в своём роде совершеннейшее произведение и что при неуклонном претворении его в жизнь оно по необходимости должно было иметь опору только в себе самом. Но если бы я на этом закончил своё описание, я был бы повинен в крупнейшей ошибке: это поразительное государственное устройство заслуживает решительного осуждения. Для человечества ничто не могло бы быть прискорбнее подражания этому образцу во всех странах. Нам не составит большого труда убедиться в справедливости этого утверждения.

Если проникнуться теми задачами, которые ставил перед собою Ликург, то его законы — поистине мастерское творение государствоведения и знания людей. Он хотел создать завершённое в себе, несокрушимое государство; политическая сила и долговечность этого государства были целью его устремлений, и этой цели он достиг в той мере, в какой это оказалось возможным при данных условиях. Но если сопоставить цель, которая вдохновляла Ликурга, с целью человечества, то восторг, охвативший нас при беглом обзоре деятельности спартанского законодателя, уступит место резкому порицанию её. Всем можно пожертвовать ради государства, но только не тем, для чего само государство является не более как средством. Государство никогда не является самоцелью; оно существенно лишь как условие, помимо которого цель человечества недостижима; цель же человечества — не что иное, как развитие всех сил человека, как неуклонное поступательное движение. Если государственное устройство препятствует развитию заложенных в человеке сил, если оно препятствует мощному поступательному движению его духа — оно порочно и гибельно, сколь бы продуманным и по-своему совершенным оно ни было во всём остальном. Его прочность в этом случае может быть скорее поставлена ему в упрёк, чем послужить к его славе, ибо тогда она — не более как укоренившееся зло; чем длительнее существование подобного государственного устройства, тем оно вредоноснее.

Вообще говоря, при оценке политических установлений мы должны твёрдо держаться правила, что хороши и похвальны те из них, которые, споспешествуя движению цивилизации вперёд или по меньшей мере не тормозя его, развивают все заложенные в человеке силы. Это в равной мере относится и к законам религии и к законам, касающимся государственного устройства: и те и другие губительны, если они сковывают дух человеческий, если обрекают его на застой. Так, например, закон, который обязывал бы целый народ неизменно придерживаться одного и того же религиозного исповедания, в своё время признанного этим народом наисовершеннейшим, — такой закон был бы посягательством на права человечества, и никакие доводы, сколь бы благовидными они ни казались, не могли бы послужить к его оправданию. Подобный закон был бы направлен против высшего блага, против высшей цели, какую только может поставить перед собой общество.

Применив этот общий критерий к государству Ликурга, мы без долгих колебаний дадим ему свою оценку.

Пренебрегая всеми прочими добродетелями, в Спарте пестовали только одну — любовь к отечеству.

Этому искусственно привитому чувству приносились в жертву естественные, прекраснейшие влечения человечества.

В ущерб всем остальным возвышенным чувствам развивали стремление служить государству и способность к этому служению. В Спарте не знали, что такое супружеская любовь, не знали материнской любви, любви ребёнка к родителям, наконец дружбы. Здесь знали лишь гражданина, лишь гражданскую доблесть. Долгое время восхищались той спартанскою матерью, которая, гневно оттолкнув сына, только что воротившегося невредимым с поля брани, поспешила в храм вознести благодарность богам за сына, павшего в бою. От такой противоестественной твёрдости духа человечеству солоно бы пришлось. Мать, исполненная нежности к детям, — явление в нравственной сфере неизмеримо более привлекательное, нежели героическое бесполое существо, отрекающееся от естественного влечения, чтобы выполнить надуманный долг.

Насколько более прекрасным предстаёт нам в своём лагере под стенами Рима грубый воин Гней Марций, когда он жертвует победой и местью, потому что не может видеть слёз своей матери!

Государство становилось отцом ребёнка; следственно, отец, давший ему жизнь, переставал быть его отцом. Ребёнок в свою очередь не мог полюбить ни свою мать, ни отца, ибо, оторванный от них с самого нежного возраста, он знал родителей не по их заботам о нём, но лишь понаслышке.

Ещё более возмутительным образом подавляли в Спарте любое проявление человечности, а уважение к себе подобным — это душа всякого нравственного долга — там было безвозвратно утрачено. Закон, исходящий от государственной власти, вменял спартанцам в обязанность жестокость в отношении их рабов. В лице этих несчастных жертв предавалось унижению и поруганию человечество. И даже в спартанском своде законов проповедовался опасный принцип — рассматривать людей как средство, а не как самоцель; таким образом, сам закон подрывал основы естественного права и морали. Целиком была отброшена нравственность, чтобы получить нечто, имеющее ценность лишь как средство поддержания нравственности.

Возможно ли нечто более противоречивое, и может ли какое-нибудь другое противоречие повести к более страшным последствиям? Мало того, что Ликург воздвиг своё государство на разрушении нравственности, — он стремился ещё и другим способом отвлечь человечество от его высшей цели: своею отлично продуманною системой государственного устройства он задержал дух спартанцев на той ступени, на которой нашёл его, и тем самым навеки остановил его поступательное движение.

Все виды искусства были изгнаны за пределы страны, науки оставались в полнейшем небрежении, торговые сношения с другими народами подверглись запрету, ничто чужестранное не допускалось. Всеми этими мерами наглухо были закрыты каналы, по которым могли бы просачиваться к спартанцам светлые идеи извне; в вечном однообразии, погружённое в безрадостный эгоизм, обречено было спартанское государство вечно обращаться вокруг себя самого.

Единственной заботой всех его граждан было удерживать за собою то, чем они обладали, оставаться тем, чем они были, не домогаться ничего нового, не подыматься ни на одну ступень. Неумолимо суровые законы призваны были неуклонно следить за тем, чтобы в издавна установленный государственный механизм не проникло ни одно новшество, за тем, чтобы даже развитие, сопряжённое с ходом времени, не изменило формы законов. Чтобы это местное, временное государственное устройство сделать прочным, вечным, потребовалось остановить дух народа на том уровне, на каком он находился, когда это устройство было введено.

Но мы уже видели, что подлинной целью государства должно быть поступательное движение духа народа.

Государство Ликурга могло, однако, существовать лишь при одном условии, а именно: чтобы дух народа оставался неподвижным; следственно, оно могло держаться лишь благодаря тому, что пренебрегало высшей и единственной целью всякого государства. И если в похвалу Ликургу не раз говорили, что Спарта могла процветать, только покуда она следовала букве его законов, то это худшее из всего, что можно было сказать о нём. Именно потому, что она не могла отойти от старой формы государственного устройства, данной ей в своё время Ликургом, не обрекая себя на безвозвратную гибель; что она должна была оставаться тем, чем была; что она вынуждена была вечно стоять на том самом месте, на которое её швырнул один-единственный человек, — именно в силу этого Спарта была несчастнейшим государством, и её законодатель не мог сделать ей более рокового подарка, чем эта прославленная извечность государственного устройства, стоявшего неодолимой преградой на её пути к подлинному процветанию и величию.

Если мы объединим всё это, то исчезнет мишурный блеск, ослепляющий неопытный глаз при поверхностном взгляде на спартанское государство, и мы не увидим в нём ничего, кроме ученической, несовершенной попытки — первых робких шагов юного мира, которому недоставало ещё житейского опыта и умения ясно познавать вещи в их подлинном соотношении. Сколь бы ошибочной ни была эта первая попытка, она останется, да и должна остаться, предметом пристального внимания философски мыслящего исследователя истории человечества. Когда за то, что до сих пор предоставлялось случаю и страстям, взялись как за сложное построение — это, конечно, означало для человеческого ума исполинский шаг вперёд. Первая попытка в этом наитруднейшем искусстве должна была по необходимости оказаться несовершенной, и всё же она ценна, ибо её предметом было самое важное из всех искусств. Ваятели начали с небольших колонн в честь Гермеса и только в последующем возвысились до совершенных форм какого-нибудь Антиноя или ватиканского Аполлона; законодатели ещё долгое время будут предпринимать незрелые попытки разного рода, покуда, наконец, само собой им не откроется счастливое равновесие общественных сил.

Камень терпеливо сносит резец ваятеля, и струны, по которым ударяет рука музыканта, отвечают ему, не сопротивляясь его пальцам.

И только законодатель преобразует самодеятельный и сопротивляющийся ему материал — человеческую свободу. Вот почему ему удаётся лишь крайне несовершенно претворять в жизнь тот идеал, который он в мыслях своих создал таким высоким и чистым. Но даже сама попытка, если она предпринята бескорыстно, на благо людям, и осуществляется целесообразными мерами, достойна всяческой похвалы.